Данный сборник не является официальным изданием сборника стихов Н.А.Зиновьева. Составил его для себя и друзей взяв материал из нескольких изданных книг автора. Разрешение автора на публикацию такого сборника на моём сайте есть.
Жизненная и творческая биография Николая Зиновьева лишний раз подтверждает, что поэтам на Руси во все времена жилось и живётся несладко. Как свидетельствуют близкие люди, стихи его были замечены и опубликованы ещё в начале 80-х годов, а широкая известность приходит только сейчас, спустя более чем четверть века, когда уже и несколько сборников вышло, и появились подборки стихов в толстых центральных журналах. И дело здесь не в том, что кто-то этому препятствует, а скорее всего в том, что в нашей проблемной и расчётливой действительности пока и, думается, временно о поэзии просто забыли или же считают её неприбыльным, а потому непопулярным занятием.
Когда вдумываешься в обычную земную биографию Н. Зиновьева, воспроизводишь в зрительной памяти его самого, невольно напрашиваются слова из известной песни Игоря Талькова:
Поэты не рождаются случайно,
Они летят на землю с высоты,
Их жизнь окружена глубокой тайной,
Хотя они открыты и просты.
Глаза таких божественных созданий
Всегда печальны и верны мечте.
И в хаосе проблем их души вечно светят тем
Мирам, что заблудились в темноте.
В этих проникновенных строчках прямо-таки вырисовывается не только внешний портрет Николая Зиновьева, но и его скромный истинно русский образ жизни, его открытая благородная душа, заболевшая неотступным беспокойством за судьбу России, в какой уже раз за свою многострадальную историю натужно решающей вопрос «быть или не быть?».
Будущий поэт появился на свет в 1960 году в небольшом кубанском городке Кореновске, который и до сегодняшнего дня больше похож на степенную казачью станицу. Там на одной из городских окраин он живёт и сейчас. Писать начал примерно с 1982 года под впечатлением стихов, опубликованных в журнале «Кубань». Хорошо, что сразу нашёлся человек, который одобрил первые поэтические опыты Н. Зиновьева и тем самым вдохновил его на дальнейшее творчество. Им оказался известный на Кубани поэт Вадим Неподоба, к сожалению, уже ушедший в мир иной...
Ясно совершенно, что Н. Зиновьев родился поэтом, но прояви себя как поэт в полный голос тогда, когда спустились грозовые тучи над его большой и малой родиной. Жаль только, что этот голос долгое время был неслышен, потому что его забивали и продолжают забивать чуждые русской натуре звуки безнравственности и вседозволенности. Они держат слух современного человека в постоя: ном напряжении, и цель их громкого звучания далеко не безобиден, Зиновьев это очень хорошо понимает, иначе не родилось бы, не вышло бы из-под его пера вот это стихотворение, которое не может оставить равнодушным любого человека, искренне обеспокоенного судьбой родной земли и того великого духовного богатства, которое на ней произросло.
Где русские тихие песни?
Хотел бы их слышать. Вотще.
Крикун же заморский, хоть тресни,
Мне нужен, как волос в борще.
Где русские квасы и каши?
Где русский на избах венец?
Где русские женщины наши?
Где русская речь, наконец?
Россия любимая, где ты?
Какой тебя смёл ураган?
Остался на ветку надетый
Небьющийся русский стакан.
Возможно, кому-то вздумается обвинить поэта в русофильстве, в квасном патриотизме и, может быть, ещё в чём-то ныне немодном и неприемлемом в «элитных сферах». Мы же расцениваем прозвучавшие в стихотворении риторические вопросы как крик души истинного гражданина, для которого характерные приметы русской действительности — это святыни, без которых Россия перестанет быть таковой, растворится в пьяном угаре.
Поэзия Н. Зиновьева — не только собственная духовная биография, но одновременно и правдивая история России конца XX
XXI вв., запечатлённая как через мысли и чувства его самого так и простых людей, среди которых вырос он сам. Большая часть его стихов исполнена грусти и печали, в чём нельзя усматривать какую-то заданность или неестественность. Так получилось, что Н. Зиновьеву выпало жить в ту пору, когда страна покатилась под уклон, стремительно теряя и былую державную мощь, и высокие духовные ценности, и веру в благополучное будущее. Понимая происходящее сердцем и умом, живя в гуще народа и тонко воспринимая его настроения, поэт просто и мудро даёт своему времени достаточно суровую оценку, которая, конечно же, воспринимается не только как его индивидуальная, но и как глубоко народная. У него не так много стихов о нашем недавнем советском прошлом. Но именно в них проявляется одно из его лучших качеств как художника слова и человека: он не впадает в крайности, вызывающие неприятие, он предельно правдив и объективен, хотя понятие объективности применительно к поэзии едва ли уместно, поскольку она глубоко эмоциональна по своей сущности и, следовательно, большей частью субъективна. В стихах о временах социализма, безусловно, проскальзывают ностальгические нотки, но в целом они являют собой образец того, как надо бережно относиться к истории и искать в ней не только чёрные краски, но и то сокровенное и нетленное, что помогло бы человеку жить в настоящем. В этом сборнике есть стихотворение, посвященное В. Н. Павлюченкову. Смысловые и духовные параметры этого посвящения выходят далеко за рамки дружеского послания. В нём звучит то настроение, которым живут люди старшего поколения, утверждается мысль о том, что в прошлой советской действительности, которую многие сегодня окрестили «империей зла», было чем гордиться: и силой, и мощью, и славой, и единством устремлений:
От вас, молодые, не скрою:
Не Божью, но знал благодать,
Я Родину видел такою,
Какой вам её не видать.
Я видел такую державу,
В Империи жил я такой,
Что вечно за прошлую славу
Я буду держаться рукой.
Иначе я рухну, как древо,
На нынешний глядя народ,
Смотрящий то вправо, то влево.
А мы зрили только вперед.
Обращения поэта к прошлому лишены каких бы то ни было идеологических красок, в них, как правило, в конкретных земных деталях воспроизводятся нравственные ценности, в нынешней жизни только утраченные, но и поруганные. Яркий пример тому стихотворение «Из детства»:
Стояла летняя жара.
И мама жарила котлеты.
И я вершил свои «дела» —
Пускал кораблик из газеты.
И песня русская лилась
Из репродуктора в прихожей...
Не знаю, чья была то власть,
Но жизнь была на жизнь похожей.
Я помню, как был дядька рад,
Когда жена родила двойню.
Сосед соседу был как брат...
Тем и живу, что это помню.
Жизнь теперешняя по отношению к той воссоздаётся по принципу контраста, в ней нет крепких нравственных опор и, следовательно, почвы для душевного покоя:
Я помню всех по именам,
Кто нас учил, что труд — награда.
Забудьте, милые!
Не надо...
Труд — наказанье Божье нам.
Как может быть мой дух высок,
Когда до поту, до измору
Я за говядины кусок
Дворец роскошный строю вору?
Ведь я потворствую ему.
Ведь я из их, выходит, своры...
О, век! Ни сердцу, ни уму,
Ни духу не найти опоры.
Как художник, Н. Зиновьев обладает удивительной зоркостью.
Он видит в окружающей жизни страдания обыкновенных людей и ходит нужным заострить на них своё внимание, убеждённо полагая, что успешно бороться с равнодушием, злом можно только силой пепельного откровения, силой пусть горькой, но правды. Вряд ли оставят читателя равнодушным стихи об очереди в собес, о нищенке копающейся в мусорном контейнере, об однокласснице Катьке, вышедшей на панель... Новое время — новые приметы. Пожалуй, и не припомнишь случая, чтобы обласканные вниманием столичные поэты снизошли до мусорного ящика. У них другая забота: «пофилософствовать в скорлупке» о высоком предназначении поэзии, низвергнуть своего предшественника или современника, чтобы самому взгромоздиться на пьедестал. Они и в упор не видят, точнее не хотят видеть, того, что видит Н. Зиновьев, поскольку живут не в сельской хате, а где-нибудь на десятом этаже, между небом и землёй, откуда всё видится как бы в тумане...
Стихи, собранные в этой книге, убедительно говорят о том, что Н. Зиновьев созрел и как поэт, и как гражданин. Он глубоко оригинален и неповторим в своих мыслях и чувствах, в художественных средствах их выражения. Он обрёл свой оригинальный поэтический стиль, свой меткий, образный язык, основанный на предельной простоте, лишённый подзатертых высоких слов, одинаково захватывающий как простого человека, так и истинного ценителя поэзии. В подавляющем большинстве стихотворений ощутима твёрдая власть над словом, которое для Н. Зиновьева дороже любого драгоценного металла. Вот почему он не транжирит его, предпочитая выразить мысль или чувство в двух-трёх четверостишиях, но выразить так, чтобы они убеждали своей глубиной, искренностью, свежестью и яркостью словесного оборота. Сошлёмся в подтверждение на стихотворение, первое четверостишие которого настраивает читателя на то, что поэт как будто ёрничает. Но тут же следует второе четверостишие, где изящно и тонко передана извечная боль русского поэта за свою обездоленную страну:
В моей стране так мало света,
Царят в ней деньги и чины.
В моей стране мечта Поэта —
Наесться вдоволь ветчины.
Мне за мечту мою не стыдно.
Я и на хлебе протяну
Срок отведённый, но обидно,
До слёз обидно за страну.
Нередко стихотворения Н. Зиновьева состоят всего из одного четверостишия. Но и в этом случае они содержат чётко выраженную, буквально спрессованную авторскую мысль, которая привлекает и своей глубиной, и предельной словесной экономией в её выражении, и, самое главное, тем, что она воспринимается как присущая огромной массе соотечественников поэта. Сошлёмся хотя бы вот на это четверостишье:
В который раз нам это слышать:
«Вновь у ворот стоит беда,
Сцепите зубы, надо выжить!»
О, русский Бог, а жить когда?!.
Никого не оставит равнодушным такое же короткое стихотворение с распространённым названием «Мать»:
Там, где сквозь огнедышащий чад
Солнце на ночь в ущелье свалилось,
Сын погиб... Чтоб донянчить внучат,
Мать на время живой притворилась.
Всего четыре скупых строки, а сколько же в них неожиданных поэтических ходов и находок! Но больше всего потрясает образ русской матери, созданный всего лишь одной стихотворной строкой. Казалось бы, материнская тема в поэзии давно исчерпала себя, но Н. Зиновьев находит такую её грань, которой пока ещё никто не прикоснулся. Находит не только потому, что щедро одарён поэтическим талантом, но и потому, что смысл своего творчества накрепко связывает с судьбами своего Отечества, считает своим гражданским долгом мужественно откликаться на всё то светлое, тёмное и даже трагическое, что в нём происходит.
Н. Зиновьев прямо заявил о том, что является продолжателем традиций тех поэтов, которые, как и он, с любовью и болью писали о России, о её нескончаемых бедах, но с надеждой на лучшее, на то, что лихая година рано или поздно исчерпает себя. Кто же они, русские поэты, которых он осознаёт как родственные души, почитает за учителей, считает своим долгом наследовать и нести в массы их мысли и чувства? Лет пять-шесть назад на встрече с читателями Н. Зиновьев, отвечая на вопрос о своих литературных пристрастиях, назвал своими кумирами Н. Рубцова, Ю. Кузнецова, Б. Пастернака. Но, думается, линия связи с предшествующей русской поэзией тянется гораздо дальше: не только в XX, но и в XIX век. Неслучайно в сборнике (чаще всего в эпиграфах к стихам) упоминаются и Пушкин, и Лермонтов, и Некрасов, и Тютчев, и Блок. При этом нельзя не обратить внимание на то, насколько кратко, тонко и исчерпывающе Зиновьев может дать точную оценку тому или иному поэту или его отдельному стихотворению. Взяв, например, в качестве эпиграфа к одному из стихов строки Блока «Сотри случайные черты и ты увидишь: мир прекрасен!», Зиновьев отдаёт ему дань как великому поэту, но при этом как бы ненароком замечает присущий его стихам «хлад ума», нехарактерный для традиционно русской поэзии:
Поэт, поэт, в каком же ты
Жил заблужденье милом.
Стереть случайные черты
Возможно только с миром.
Но так прекрасна мысль сама
Великого поэта,
Что отметаешь хлад ума
И сердцем веришь в это.
Но не будем судить о преобладающем душевном настрое самого поэта и, как принято говорить, его лирического героя, принимая во внимание только то, что стихов, исполненных горечи, содержащих подчас мрачные выводы, больше, чем стихов, где так или иначе пробиваются искорки оптимизма. Втягивая читателя в гущу трагических эпизодов, характерных для постсоветской России, настраивая его на минорные тона, Н. Зиновьев как бы походя сменяет характерный ему настрой и тонким наблюдением, взятым из далекой истории или из дня сегодняшнего, сеет маленькую надежду на то, что происходящее вокруг не вечно. и это не раз подтверждала наша история:
Теснили нас разные орды.
Врывались к нам в сумрак избы
И конские жаркие морды,
И танков холодные лбы.
И был в своё время, как НАТО,
Зело популярен Мамай,
И Гитлер, и... Хватит? Не надо?
Ну то-то, смотри, не замай.
В стихах такого рода совсем в другом свете предстаёт русский человек, в решающую минуту преображающийся из простого, незаметного мужичка в настоящего исполина, готового на любое свершение ради защиты семьи или спасения Родины:
А свои голубые глаза
Потерял я в двенадцатом веке.
При внезапном степняцком набеге
Они с кровью скатились с лица.
И тогда, чтоб за гибель семьи
Печенег не ушёл от ответа,
Я их поднял с горелой земли,
И с тех пор они чёрного цвета.
Пожалуй, только в результате глубоких изысканий можно установить, чем Н. Зиновьев, к примеру, похож на Ю. Кузнецова и тем более на Б. Пастернака. Но совершенно очевидно его родство с Н. А. Некрасовым или Ф. Тютчевым. Оно проявляется в беспредельном чувстве любви Н. Зиновьева к России, к её великому прошлому и к запутанному и непредсказуемому настоящему. Не раз приходилось слышать, что стихи его подчас не только печальны, но и пессимистичны или попросту трагичны. Но Н. Зиновьев никогда не достиг бы больших поэтических высот, если бы не верил в Россию, если бы не находил даже самые малозаметные проблески в её мрачной современной истории, свидетельствующие о том, что рано или поздно она выйдет из затянувшегося экономического и духовного кризиса и обретёт верную дорогу. Вот строчки, подтверждающие, что Россию с её несгибаемым народом хоронить рано:
Как ликует заграница
И от счастья воет воем,
Что мы стали на колени.
А мы стали на колени
Помолиться перед боем.
Н. Зиновьев не скрывает своей раздвоенности, философски спокойно осознает своё поэтическое предназначение, которое не сулит ни громкой славы, ни житейского благополучия:
Я не пахарь и не воин
У своей родной земли.
Я поэт. Мой ум раздвоен,
Словно жало у змеи.
Я поэт. Счастливой доли
Быть не может у меня,
Как нет запаха у соли,
Как нет вкуса у огня.
Лирический герой стихов Н. Зиновьева склонен к глубокой рефлексии, в которой преобладают тревожные, а иногда и мрачные тона. Можно сослаться в подтверждение на десятки его стихов, таких как, например, «У окна», «Личное определение», «Моя страна», «Русь-тройка» и другие. Состояние души этого героя красноречиво проглядывает вот из этих пронзительных четырёх строк:
Судьба нас вертит всех как хочет,
И я бросаюсь, горевой,
То вверх, то вниз, то вбок — как кочет,
С отрубленною головой.
Нечто подобное было свойственно его великим предшественникам и маститым современникам, озабоченным судьбами отечества. Но подчеркнем ещё раз, что попытка установить кровное родство Н. Зиновьева с ними сделана не для того, чтобы, не дай бог, уличить его в подражательстве или, хуже того, в эпигонстве. Счастье России, её спасение в том, что во все времена, когда ей было трудно, где-то в её далёкой глубинке рождались талантливые люди, способные полезным делом или ярким образным словом посеять в душах людей веру в то, что она не рухнет в пропасть, не даст себя в обиду, рано или поздно обретёт свою истинную дорогу. Николай Зиновьев из тех людей: смысл жизни для него прежде всего в том, чтобы была Россия, чтобы она становилась сильнее и чище, чтобы не прерывала связь времен, не теряла того, чем гордилась в прошлом. И этот смысл он сумел выразить в своих оригинальных талантливых стихах, которые ни с чьими другими не спутаешь. Нет сомнения в том, что за два десятилетия стихотворчества Н. Зиновьев вписал своё имя в русскую поэзию. Но он не останавливается на достигнутом, он продолжает искать себя, обретая всё новых и новых поклонников. Верится в то, что главные его стихи ещё впереди, потому что у его творчества надёжная триединая основа: Россия, Православная Вера и великий Русский Народ.
В. Т. Сосновский, доктор филологических наук
Разговор со старушкой
Живёт одна, не хнычет,
В ней плоти – на щепоть.
– Кто нами правит нынче?
– Господь, милок, Господь.
Но я спросил: «А Путин?»
Лоб тронула рукой,
Ответ был полон сути:
«Не знаю, кто такой».
В пивной
«Иди отсюда, времени не тратя, —
Мне шепчет бес, — иди, твори в тиши.
Тебе не пара эти алкаши».
И Бог мне говорит: «Иди, пиши,
Но только помни: это твои братья».
Стансы
Я не сетую вовсе на небо,
Вспоминая прошедшие дни,
Но я всё-таки с женщиной не был —
Попадались лишь бабы одни.
Пил я водку с отчаянной злобой,
Усмехался в тарелке карась.
И любви не питая особой,
Мы в постель с ней ложились,
как в грязь.
Не в себе ли искать мне причину?
Может, каждой под свет ночника
Тихо думалось: «Вот бы мужчину!
А судьба мне опять — мужика».
Случай на вокзале
Он влепил мне по левой щеке,
Но я вспомнил: «Другую подставь».
И подставил, но с дрожью в руке
Он меня не ударил, представь!
«Ты прости меня, брат», произнёс,
И, в толпе растворившись, исчез.
Это видел, конечно, Христос,
И Он снова как будто воскрес...
Солнце встало. Как и надо...
Солнце встало. Как и надо,
Голубеют небеса.
Похмелённая бригада
«С матом» лезет на леса.
А прораб, слюнявя чёлку,
Плотью чуя блудный гон,
Голоногую девчонку
Тащит в вахтовый вагон.
Истопник глядит, и злится,
И от зависти томится —
Тлеет «прима» на губе.
А в котле смола курится...
Глянь, Господь, что тут творится.
Это строят храм Тебе.
Самородок
Самородок! Самородок!
Налетела пресса.
Вмиг от лысин и бородок
В хате стало тесно.
Оператор с львиной гривой
Сматывает плёнки...
И с улыбкою счастливой
Мать стоит в сторонке.
Семейное предание
Душ любимых спасенья ради,
«Богомолом» прослывши окрест,
Раз в году в церковь хаживал прадед.
На коленях... В соседний уезд.
Логическое утешение
Хоть не был я в Париже вашем,
Спокоен я, как баклажан.
А кто на хуторе был нашем
Из парижан?
Вот сидит старик и тужит...
Вот сидит старик и тужит:
Его сын в ОМОНе служит,
Охраняет, дурень, власть,
Ненавистную народу.
И глядит старик на воду,
Хмурый, мутный, как река...
И не стало старика.
Сын успел лишь на поминки.
Весь при форме, при дубинке
И с мозгами набекрень,
И уехал в тот же день.
Молитва
Прошу ни славы, ни утех,
Прошу Тебя, скорбя за брата,
Спаси мою страну от тех,
Кто распинал Тебя когда-то.
Христос, они твои враги!
Они рабы Тельца Златого,
Ты знаешь Сам, так помоги,
Ведь Твоего довольно слова...
Враг народа
Боящийся шороха мыши,
Покорный всегда, как овца.
Считающий всех себя выше.
Забывший и мать, и отца.
Не ищущий истины – брода.
Прислуга на шумных пирах.
Носящий лишь званье «народа»,
Такого народа – я враг.
То погаснет, то вдруг загорится...
То погаснет, то вдруг загорится
Моя свечка сама по себе.
Значит, больше и чаще молиться
Надо мне о грядущей судьбе?
«Ты не прав!» – И меня содрогнула
Из-под купола горняя высь,
И в поклоне до пола согнула:
«За Россию и брата молись».
Стало мало русского в России...
Стало мало русского в России.
Всё заморье к нам переползло,
Исподволь подтачивая силы,
Молча мировое сея зло.
Издаёт бесовские законы –
На костях устраивать пиры...
Отчего ж мы, русские, спокойны?
Потому что это до поры...
Когда душа кипит от злости...
Когда душа кипит от злости
На брата – это неспроста,
Ты тоже забиваешь гвозди
В запястья узкие Христа.
Быт
Быт, как бык, припёр нас всех к стене,
С каждым днём сильнее припирает,
Некогда подумать о стране,
А она – ты слышал? – умирает.
Нам опять угрожают, о Боже...
Нам опять угрожают, о Боже,
Это уж ни на что не похоже.
Да поймите вы все в этом мире:
У нас даже картошка в мундире.
К России
Плюнь на законы мировые!
Писали их твои враги.
И не снимай распятья с выи!
Даже подумать не моги!
Даже когда поставят к стенке
Узреть последнюю зарю.
Ты плюнь им в выпуклые зенки.
Плюнь прямо в зенки, говорю.
И на груди рвани рубаху.
Чтоб ослепил их свет Христа,
И побегут они со страху
В ветхозаветные места.
Олигарх
Он идёт, за ним – телохранители;
В будущем, быть может, и конвой.
Но, а где ж его души спасители?
Нет за неименьем таковой...
Я пролетал над городами...
Я пролетал над городами,
Огней бесовских перепляс
Я видел и людей годами,
Не поднимавших в небо глаз.
Но видел я не только это –
Людей, что ангелам сродни,
Строками Нового Завета
Рубились с Дьяволом они...
Я до сих пор ту вижу битву,
На бой взираю свысока,
Где с перерывом на молитву
Он длится долгие века.
Последний
Осень жизни или осень года?
Отчего такая в сердце грусть?
Или я отбился от народа,
Как от стаи заболевший гусь?
И куда лететь теперь, не знаю.
Мечусь в небе, грустно голося.
Я ищу свою родную стаю...
Ну а стая перебита вся.
Колоколом небо раскололось.
Стало больше некого любить.
Слышу я с земли бесовский голос:
«Надо и последнего добить!».
На святой Руси
Вдоль шоссе идёт скелет,
Я иду ему навстречу.
По костям видать, что дед,
– Добрый вечер.
– Добрый вечер.
Я зубами цокочу,
Сердце чуть моё не встало.
Говорит дед: «Сдать хочу
Крест надгробный из металла.
В школу правнуку идти,
А на форму денег нету.
Вот решил я подмогти,
Как пройти мне к «Вторчермету?»
На вопрос и я вопрос:
«Ты ж скелет, душа где, тело?»
– А, браток, нас сам Христос
Воскресил на это дело.
Не один я ведь такой.
Дал Христос нам двое суток,
А потом, чтоб на покой,
По могилам, и без шуток.
Так подскажешь или нет?!»
Снова я покрылся потом:
«Да, конечно, «Вторчермет»
За ближайшим поворотом».
Привет, мои родные степи...
Привет, мои родные степи,
Я уходил от вас, родных.
Хотелось сбить с народа цепи,
Но сам он держится за них.
Он за сто лет так был напуган,
Что стал послушен, как овца.
Ослаб он телом, пал он духом,
И терпеливо ждёт конца.
Он клонит шею, как под игом,
Зовёт барыгу «господин»,
Но я родился в поле Диком,
А в поле воин и один...
Ложь проникла повсюду, как газ...
Ложь проникла повсюду, как газ.
Лгут министры вовсю Президенту,
Президент лжёт, не глядя на нас.
Ложь взяла наши души в аренду.
Ложь заходит на новый вираж,
Посягая на наши святыни...
И колеблется жизни мираж
Там, где жизни самой нет отныне.
Россия
Под крики шайки оголтелой
Чужих и собственных Иуд,
Тебя босой, в рубахе белой
На место лобное ведут.
И старший сын указ читает,
А средний сын топор берет,
Лишь младший сын ревмя-ревет
И ничего не понимает...
Русь - тройка
Сани быстры, кони бойки —
Дремлют в гривах их ветра.
Но, увы, к трактирной стойке
Пригвождён ямщик с утра.
Посидел он честь по чести —
Вышел в липкой темноте:
Тройка здесь, и Русь на месте,
Да фальшивые, не те.
Не заметил он подмены,
Не услышал хохотка,
И пошли тут перемены,
Русь пустили с молотка.
Что теперь искать причины?
Что искать следы беды?
Мало, что ли, чертовщины:
Водка, глупость, лень, жиды
Окно в Европу
Я жить так больше не хочу.
О, дайте мне топор, холопу,
И гвозди, я заколочу
Окно постылое в Европу
И ни к чему тут разговоры.
Ведь в окна лазят только воры.
Я не знаю, куда нас несёт...
Я не знаю, куда нас несёт
Наша тройка, в былом удалая,
Но бросает её и трясёт
Так по русским холмам,
что растёт
Каждый миг население рая.
Здесь плоть моя, а дух мой там...
Здесь плоть моя, а дух мой там,
Где места нет душевной лени.
И скачет сердце по следам
Давно ушедших поколений.
Там подвиг духа, подвиг ратный
Спасают отчие края,
Сильна там Родина моя...
И горек сердцу путь обратный.
Памяти В.Шаповалова
Что вы сделали с Родиной,
Не вернувшись с войны?..
У могилы Володиной
Кустик цвета вины...
Стихли ветры афганские,
Жизнь смертельно мудра...
Над страной уркаганские
Нынче дуют ветра...
Над дорогой не пройденной
Диск печальной луны...
Что вы сделали с Родиной,
Не вернувшись с войны?..
Напрасно современную Россию...
Напрасно современную Россию
Вы ищите y мэра на балу.
Она седой старухой в магазине
Буханку хлеба прячет под полу.
Но, Боже мой! Куда c её сноровкой,
C руками, что работали весь век?!
Увидели, конечно... И воровкой»
Назвал её нерусский человек
Мы жили в большой и богатой стране...
Мы жили в большой и богатой стране,
Но въехал к нам всадник на черном коне,
Нашлись, кто открыли ворота ему,
И все погрузилось в смердящую тьму.
И денно, и нощно сгущается тьма,
А судьбы людские - тюрьма иль сума.
"То воля народа! То воля народа!" -
Кричат подлецы, что открыли ворота.
На малой Родине
Не ведом сердцу дух бродяжий.
Всё здесь, в родимом уголке:
И ширь полей, и пруд лебяжий,
И крюк надёжный в потолке,
И светлой рощицы прохлада,
Где мат и пьянка, срам и блуд...
Всё здесь, что мне для жизни надо.
И всё, чего не надо, – тут.
Без затей
Станут новые дети рождаться,
Заиграет в них русская кровь:
За Надежду и Веру сражаться
И ложиться костьми за Любовь.
Не теряйте же даром, вы, время
В тщетном поиске глупых идей,
Бросьте всё, как ненужное бремя,
И – за дело: всем делать детей!
Молитва
Как ни темна, как ни трудна
Жизнь россиян, как ни убога,
К Творцу есть просьба лишь одна,
Лишь об одном прошу я Бога:
Не дай такого, Боже мой,
Чтоб наша Русь, ругаясь матом,
Пошла по миру не с сумой,
А с самым лучшим автоматом...
У вагонного окна
То берёзы, то осины,
А простор вокруг какой!
Ну и глыбища, Россия!
Не смахнёшь её рукой.
СССР был тоже глыба,
И сильнее во сто крат,
Ну и где он? Что как рыба,
Замолчал? Вот так-то, брат.
Все эти дни, все эти годы...
Все эти дни, все эти годы
Душа поэта голосила:
«В плену у призрачной свободы
Вдруг станет призраком Россия?!»
Пишу стихи свои я...
Пишу стихи свои я, чтоб
Стал русофилом русофоб.
Я знаю, это очень сложно,
Но если, в принципе, возможно,
Готов писать я день и ночь
С тем, чтоб стране своей помочь.
Готов собою пренебречь,
Чтоб только Родину сберечь.
Об этом, собственно, и речь.
Марине Ганичевой
Пускай в глазах моих темно,
Пусть мы виновны и невинны,
Пускай моя страна – руины, но
Это имперские руины.
Я тронул горькую струну:
Покуда жить на свете буду,
Меня взрастившую страну,
Как мать с отцом, я не забуду.
Спасти Россию очень просто...
Спасти Россию очень просто:
Всем надо с душ содрать коросту
Неверья, страха бремена
На все отбросить времена,
И всё. Россия спасена.
Не сатана ли сам уже в стране....
Не сатана ли сам уже
В стране бесчинствует неистов?
Но тем достойнее душе
В такой грязи остаться чистой.
Держись родимая держись.
И не спеши расстаться с телом.
Крепись душа! В России жизнь
Всегда была нелегким делом.
Распята ты, моя Россия...
Есть в мире Запад, есть Восток,
А между ними, как мессия,
На отведенный Богом срок
Распята ты, моя Россия.
Одна война не улеглась,
Уже другая ладит сети.
По братской пуле между глаз
Нас узнают на этом свете.
Ночью
Не спи поэт. Глаза тараща,
Хоть водку пей, хоть песни пой.
А то враги придут и стащат
Остаток Родины с тобой.
Не сможешь стать ни иноверцем,
Ни завсегдатаем пиров...
Как в колотушку сторож, сердцем
Стучи, отпугивай воров.
Ночной разговор
Вновь больничная палата.
За окном Россия, снег.
У казённого халата
Отыскал я семь прорех.
За окном метель плясала.
"Ты была ль богатой, Русь?"
Мне в ответ она сказала
Отрешённо: "Ну и пусть...
Дело ведь совсем не в этом,
У меня иная суть.
Если мнишь себя поэтом,
Сам поймёшь когда-нибудь".
А в больнице "тихий час"...
А в больнице "тихий час",
Но днём спать нам непривычно.
Ой, Россия, ты на нас
Не гляди так горемычно.
Но глядит, глядит она,
Тоже, видимо, больна.
Да не видимо, а точно,
Ей лечится надо срочно.
И я знаю даже как,
Но смолчу. Я не дурак.
Как скатать Россию в свиток?
Как скатать Россию в свиток?
Спрятать Родину куда
От всех вражеских попыток
Завладеть ей навсегда?
Горы, долы, нивы, рощи,
Уйму речек и лугов
Деть куда? Не много ль проще
Деть куда-нибудь врагов?
А Русь-тройка своих растеряла коней...
А Русь-тройка своих растеряла коней,
Колокольчиков песня погасла,
И стою я у брички, что делать мне с ней?
Решено. Запрягаю Пегаса.
И взлетела под небо исконная Русь,
Ржёт Пегаска, крылами махая,
Мы летим высоко, вековечную грусть
Вместе с прахом с колёс отряхая...
А в глубинке моей...
А в глубинке моей
Нет ни гор, ни морей.
Только выгон с привязанной телкой.
Да древко камыша,
На котором душа,
Маясь, мечется сизой метелкой.
Но случается вдруг
Чувства светлые в круг,
Вопреки всем невзгодам и бедам,
Собираются все,
Как свет солнца в росе,
Как семья в старину за обедом...
Снова я безрадостные думы...
Снова я безрадостные думы
Облекаю в горькие слова.
Может, я один такой угрюмый?
Может, я грущу напрасно, а?
«В храме».
Какие все скорбные лица!
Как горестно сжат каждый рот!
Как жаль: лишь бедою молиться
Научен мой русский народ.
У карты бывшего Союза
У карты бывшего Союза,
С обвальным грохотом в груди,
Стою. Не плачу, не молюсь я,
А просто нету сил уйти.
Я глажу горы, глажу реки,
Касаюсь пальцами морей.
Как будто закрываю веки
Несчастной Родине моей...
Вослед прошедшей нищенке любой...
Вослед прошедшей нищенке любой
Болит душа, как рана ножевая,
Но как отрадно, сквозь тоску и боль,
Подумать о душе своей: «Живая...»
Исход
От мира — прогнившего склепа,
От злобы, насилья и лжи
Россия уходит на небо,
Попробуй её удержи.
Новый мавзолей (из чеченских стихов)
Солдат, убитых на войне, —
Одно хотя бы отделенье —
Похороните на Луне,
Пусть их тела не знают тленья.
О душах их не сожалей,
Они теперь в раю воспетом...
Ты кружки выжившим, старлей,
Наполни синим лунным светом.
Мы возродим свою страну
С Господней помощью, не сами.
И каждый ночью на Луну
Креститься будет со слезами.
Я люблю эти старые хаты...
Я люблю эти старые хаты
С вечно ржавой пилой под стрехой.
Этот мох на крылечках горбатых —
Так и тянет прижаться щекой.
Этих старых церквей полукружья
И калеку на грязном снегу
До рыданий люблю, до удушья —
А за что, объяснить не могу.
Пока я не пошёл ко дну...
Пока я не пошёл ко дну,
Одетый в смертную сорочку,
Господь, даруй мне хоть одну
Во мгле мерцающую строчку.
И чтоб от этого мерцанья
Сказали прямо и светло:
«Он был поэтом отрицанья,
Но отрицал он только зло».
На автостраде
Летим в пять раз быстрее ветра,
Шофёр с машиною «на ты».
Два-три каких-то километра:
И снова крест или цветы.
Cтоят печально на краю...
Все в память врезались мою.
Мы жили в большой и богатой стране...
Мы жили в большой и богатой стране,
Но въехал к нам всадник на черном коне,
Нашлись, кто открыли ворота ему,
И все погрузилось в смердящую тьму.
И денно, и нощно сгущается тьма,
А судьбы людские - тюрьма иль сума.
"То воля народа! То воля народа!" -
Кричат подлецы, что открыли ворота.
"Старый дом ломайте, братцы!"
"Старый дом ломайте, братцы!" -
Прокричал всем в ухо бес.
Братцы рады постараться.
Дом сломали. Бес исчез.
И стоит народ бедовый,
Мой народ, с открытым ртом:
"Где ж нам жить, покуда новый
Будем строить себе дом?"
Я - русский человек...
Я - русский человек.
Я бедами учен.
И длится целый век
Порою день наш черн.
Примеров - без конца,
Их тысячи, трясина, -
Средь них и жизнь отца...
А может быть, и сына.
Сны и пробуждение
Японцу снится Сахалин,
Китайцу снится ширь Сибири,
А турку – будто застолбили
Они России южный клин.
А русский спит в своём сарае,
Презрев нужду и неуют,
И снится сон ему о рае,
Где сладко ангелы поют...
И просыпаются все разно:
Японец весь в надежде зыбкой,
Китаец с миной несуразной,
Стамбулец
с громкой бранью грязной,
А русский...
с благостной улыбкой.
Сыну
Какой подарок от родителя,
Сынок мой, ждёшь от своего?
А если ангела-хранителя
Тебе отдам я своего?
Пусть у тебя их будет двое,
И безопасней станет путь –
Ведь время нынче-то какое!
А я? А я уж как-нибудь...
Да, я выбрал такую судьбу...
Да, я выбрал такую судьбу,
От которой не будет мне сладко.
На душе – на заплатке заплатка,
Как ворон на могучем дубу.
И все нехристи косятся зло,
И все черти плюются при этом.
Мне несладко. Но мне повезло,
Что родился я русским поэтом.
Слава Богу и маме поклон.
Повторяю я снова и снова:
"Да не сдастся вовеки в полон
Неподкупное русское слово!"
Нищая
В коробку кинул сто рублей,
Хотел казаться я добрей,
Чем есть на самом деле.
Но русский дух – нет шире духа.
"Возьми, – сказала мне старуха, –
Обратно деньги, не греши!
Ты подал их не от души."
И я пристыженный и робкий,
Взяв свою сотню из коробки,
Поплёлся медленно к воротам,
В душе гордясь своим народом.
Встреча
Встретил в поле старушку в пальто,
Хоть и жаркая осень стояла.
"Всё не то, всё не то, всё не то", –
Как заклятье она бормотала.
И загадка внезапная, тусклая,
В душу мне, как слеза, заплыла:
"Ты, бабуль, не Поэзия ль Русская?"
Она горько сказала: "Была..."
Стало мало русского в России...
Стало мало русского в России.
Всё заморье к нам переползло,
Исподволь подтачивая силы,
Молча мировое сея зло.
Издаёт бесовские законы –
На костях устраивать пиры...
Отчего ж мы, русские, спокойны?
Потому что это до поры...
Расстрел всегда перед рассветом...
Расстрел всегда перед рассветом –
Это придумка Сатаны.
Не будь я русским и поэтом,
Я бы уехал из страны.
Расстрел, увы, не отменили –
Он называться стал отстрел...
И я во сне среди фамилий
Свою случайно подсмотрел...
Народ мой злее стал и жёстче...
Народ мой злее стал и жёстче,
без меры деньги возлюбя.
Заставь его, Небесный Отче,
Со стороны узреть себя.
Даст Бог, от этого воззренья
Его стошнит от омерзенья
И станет он совсем иной,
Как это было и со мной...
Из дневника
1.
Оставляя кровью метки
На извилистом пути,
Поздно ночью сын соседки
Нож домой принёс в груди.
Послезавтра будут плавно
Гроб в могилу опускать...
Да, забыл сказать о главном:
Хоронить-то будут мать.
2.
Деда знаете Игната,
Что ещё с войны с клюкой?
Он всему генштабу НАТО
Заказал за упокой.
Так нельзя, тут нет и речи.
Ведь не злом народ велик.
Но как вспомню речи Тэтчер,
Прав, по-своему, старик.
Аксиома
Порой я клял социализм,
Был он безбожием мне тошен,
Но капитализм – каннибализм
Быть на земле вообще не должен.
Я вижу ясно: как в аду,
Он сам себя за глотку гложет.
Чёрт обещал за это мзду,
Но он соврал. Он это может.
Видение
Солдат спускается с пригорка,
С семьёю встреча впереди.
Медаль "За взятие Нью-Йорка"
Я вижу на его груди.
Я вижу: дочка его Танька
На речку гонит двух гусей,
Где с башни натовскового танка
Сын Федька ловит карасей.
О себе в третьем лице
Пускай он ближнего обманет и обидит,
Но знай, безбожный мир и жуткий век,
Никто свои грехи так ненавидит,
Как русский многогрешный человек.
Не стану говорить о слишком многом,
Хватает одного вполне штриха:
Ведь русский горько кается пред Богом
Ещё до совершения греха.
Союз Советский – вот напасть...
Союз Советский – вот напасть, –
Никак не забывается.
Нельзя забыть ту жизни часть,
Что детством называется...
Мысль в пыль избитая пятой
Истории и времени.
Но этой пылью золотой
Путь освещаю в темени.
Великая победа
Я своего совсем не помню деда,
Но в этом вовсе не моя вина:
Его взяла великая Победа,
А если проще — отняла война.
Мы с братом на него чуть-чуть похожи,
И правнук тоже, хоть еще малыш.
Совсем не помню деда я, но, Боже,
Кого в России этим удивишь?
На сенокосе
Покряхтев и поохав,
Дед отладил косу.
И шагнули мы «с Богом»
По колено в росу.
Дед столетью ровесник,
Он и тут впереди —
Даже на спину крестик
Сбился с впалой груди.
Так и шли мы, к полудню
Я чуть ноги волок.
И, признаюсь, не помню,
Как упал на валок...
Высоко в поднебесье
Уходил в облака
«Миг», похожий на крестик
Моего старика...
1981 г.
Не борода, а лопата...
Не борода, а лопата,
Глянешь и скажешь: бандит.
Что от меня ему надо?
Что он за мною следит?
Грязный, худой, как все бомжи,
Вот отошёл он к стене. В
от возвратился. О Боже!
Вот он подходит ко мне.
Густо дохнув самосадом,
Шепчет испуганно: «Слышь,
Что от меня тебе надо?
Что ты за мною следишь?»
Взял я в буфете закуски,
Водка была, как вода.
Выпили вместе за русских
И разошлись навсегда.
Весна всегда под утро ...
Весна всегда под утро
Приходит с тёплым ветром,
Приходит как-то смутно,
Почти что незаметно —
Как в дали полевые
Рассветная полоска,
Как женщина впервые
Приходит в сон подростка...
Кто там на улице стреляет?
Кто там на улице стреляет?
А то, повесив на забор,
Соседка тряпку выбивает,
Так называемый «ковёр».
Его бы выбросить на свалку,
Но сука-бедность не даёт,
И высоко вздымая палку,
Хозяйка бьёт его и бьёт.
С какой-то лихостью гусарской
Колотит тряпку всё сильней!..
Наверно, бедной, мнится ей,
Что сводит счёты с государством.
За рекой звонят к вечерне. ...
За рекой звонят к вечерне.
Ставят сетку мужики —
Шнур, натянутый теченьем,
Потопил все поплавки.
У насосной сыч хохочет,
Он нашёл себе приют
Над плотиной, старый плут.
Где-то женщины поют.
Умирать никто не хочет.
То ли ангел, то ли бес ...
То ли ангел, то ли бес
Простирает сверху руку —
Дождик, падая с небес,
Моет красный «мерседес»,
Мочит нищую старуху.
Мне уже понять невмочь:
Это жизнь иль доживанье?
Редкий дождь встревожил ночь,
Редкий-редкий, как желанье
Наше ближнему помочь...
Говорят, бессмертья нету...
Говорят, бессмертья нету.
И души нет, говорят.
Жизнь — погибельный обряд.
Жизнь — прыжок с обрыва в Лету.
Проклят самый миг зачатья,
Как дорога в никуда...
Что молчите? Отвечайте!
Ведь неправда это, да?
Я слишком долго собирался ...
Я слишком долго собирался
Поговорить с тобою, брат.
И вот, собравшись, растерялся
И начинаю невпопад:
О выпавшем дожде кислотном,
О пестицидах в молоке,
О нищем и почти бесплотном
Пенсионере-старике,
О белом лебеде в мазуте,
О снах, о бесах во плоти,
О жизни суетной, до сути
Которой хочется дойти,
О страшных буднях в Карабахе,
Об искуплении греха,
О войнах, СПИДе и о страхе
За всех, кто жив ещё пока...
Козел
С утра на привязи надёжной
Козёл пасётся на лугу.
Травы достаточно в кругу,
И сыт козёл, как только можно.
Но бородатому злодею
Неймётся всё. И потому
Верёвка шёлковая в шею,
Как нож, врезается ему.
От боли глаз ползёт под веко,
И в горле горечи рассол,
И в сердце злоба... О, козёл!
Как ты похож на человека!
На свиданье спешу ли с букетом ...
На свиданье спешу ли с букетом
Или просто бегу по делам,
За столовским сижу ли обедом
Или в мыслях брожу по мирам,
Шумно радуюсь строчке случайной
Или молча сижу у огня —
Мне всё мнится: с улыбкой печальной
Сверху кто-то глядит на меня.
Благовест
Когда так небо бирюзово
И так медвяны облака,
Я словно слышу эхо зова
Издалека и свысока.
Чей голос душу мне тревожит?
Откуда он, такой родной?
Не может быть... Или, быть может,
То тихий зов души самой.
Сквозь мрак, рождённый злобным словом,
Сквозь кровь и месть, сквозь ложь и лесть
Она своим негромким звоном
Благую весть мне шлёт: «Я есть».
Блаженный
Смотрит ясно, ходит боком,
Через грудь — ремень сумы.
Да, он тронутый. Но Богом,
А кем тронуты все мы?
Минуты свободные редки...
Минуты свободные редки...
А надо минут пятьдесят
Идти до кургана, где предки
Сухою травой шелестят,
Где сойка птенцов своих кормит,
Где крест, так похожий на «плюс»,
Опять ненароком напомнит,
Куда я всю жизнь тороплюсь.
Господь, я волк или овца?
Господь, я волк или овца?
Идти мне в стадо или в стаю?
Не знаю, Господи. Не знаю.
И не узнаю до конца...
День победы
Воспетый и в стихах, и в пьесах,
Он, как отец к своим сынам,
Уже полвека на протезах —
Что ни весна — приходит к нам.
Он и страшнее, и прекрасней
Всех отмечаемых годин.
Один такой в России праздник.
И слава Богу, что один.
Не сатана ли сам уже ...
Не сатана ли сам уже
В стране бесчинствует, неистов?
Но тем достойнее душе
В такой грязи остаться чистой.
Держись, родимая, держись.
И не спеши расстаться с телом.
Крепись, душа! В России жизнь
Всегда была нелёгким делом.
Еще раз о себе
Есть уголки в людской душе,
Куда заглядывать не надо.
Там среди мрака угли ада
Рассыпаны цветным драже;
Там меркнет Божия лампада,
Там чутко дремлет Вельзевул,
Туда заглядывать не надо.
И горе тем, кто заглянул!
Мы не властны в своих сновиденьях...
Мы не властны в своих сновиденьях,
Так же как и в судьбе не вольны.
В снах гуляет душа по владеньям
То Создателя, то — сатаны.
То проснёшься, как в детстве, бывало:
Так легко, хоть ходи по воде —
Сразу ясно становится, где
Этой ночью душа побывала.
А бывает, проснёшься, и надо
Все невольные помнить грехи.
Глянешь в зеркало:
Дантова ада
Под глазами темнеют круги.
Встречался ль ты взглядом с глазами младенца...
Встречался ль ты взглядом с глазами младенца,
Когда он ещё поперёк полотенца?..
Младенец не знает ни зла, ни обиды,
Ему все вселенские тайны открыты.
Но прежде чем скажет он первое слово,
От нашего мира земного и злого
Успеет вкусить он, увы, и не раз...
И тайна бессмертья вновь скрыта от нас!
«Я не такой, как все», — твержу
Я то отчётливей, то глуше.
Я и пред Господом скажу:
«Я не такой, как все. Я — хуже».
Ласточки
Живут без отчества, без имени,
Но по приказу не поют,
Не мечут бисер перед свиньями
И на чужбине гнёзд не вьют.
Кружил февраль по косогорам...
Кружил февраль по косогорам,
Позёмка пряталась в стерне,
Когда одним сплошным укором
Вся жизнь моя предстала мне.
Кого я спас? Кого приветил?
Кому был дорог мой ночлег?
Ответа не было. Лишь ветер
Бросал в лицо колючий снег.
Утро поэта
Проснулся сегодня я с третьей попытки,
Хотя уже думал во сне:
«Всё. Шабаш». Лежат аккуратно орудия пытки
На столике: лист и простой карандаш.
На росные травы вползают улитки,
И солнце надежды над миром встаёт...
Проснулся сегодня я с третьей попытки,
Проснувшийся с первой меня не поймёт.
Пусть дорога всё время горою...
Пусть дорога всё время горою,
Не дорога пусть даже — жнивьё,
Пусть я даже не знаю порою,
О чём думает сердце моё,
И не знаю я, сколько в нём ран там,
Но свою я судьбу подглядел:
Никогда мне не быть эмигрантом,
Слава Богу. Блаженный удел!
Россия нет?
(А может быть, России вовсе нет.) Г. Иванов
(России нет.) Ю. Кузнецов
Не искал я слов красивых,
Мысль пришла, как пуля в лоб:
«Положенье у России — Положение во гроб».
Написал и тут же каюсь
В написанье страшных слов.
Я, допустим, ошибаюсь. А Иванов? Кузнецов?
Бог ли всех нас позабыл?
Бог ли всех нас позабыл?
Злой ли дух приветил?
Были силы — нету сил,
Брошены на ветер.
И друг другу стали мы
Словно псы цепные... «Колокольчики мои, —
Я кричу навзрыд из тьмы, -
Цветики степные!»
Чудак
Старичок собирает бутылки,
И — чудак — никуда не сдаёт.
Лишь задумчиво чешет в затылке.
Я подумал: старик — идиот.
Но спросил: «Для чего?» —
с тихой лестью.
И ответил беззубым он ртом:
«Наполнять зажигательной смесью —
Будет много их нужно потом».
Накануне
Он к людям являлся в обличиях разных,
Являлся с дарами Отца Своего.
Но мы все, погрязнув в делах своих праздных,
Ослепнув, по сути, отвергли Его.
Когда же Судьёй Он к нам явится грозно,
То всё уже будет напрасно и поздно.
С душой, отягчённой и блудом, и срамом,
С поклажею лет, проведённых грешно,
Бежать, чертыхаяся, толпами к храмам...
Не думаю, что это будет смешно.
Что ты трусишься, брат бледнолицый
Завсегдатай пивных и милиций?
Оттого на душе мне погано,
Что тебе нужно лишь полстакана.
На, бери. Мне не жалко червонца.
Жалко мне облаков, жалко солнца,
Всей природы мне жаль красоты,
О которой не ведаешь ты.
Полстакана — ни мало, ни много...
Ну а в общем, прости ради Бога.
Полет
Мчусь я полем беспредельным,
Разогнавшись налегке.
За спиной летит нательный
Крест на шёлковом шнурке.
Мы летим вдвоём с гнедою
По дороге вдоль реки,
Нас пугаясь, под водою
Тотчас прячутся нырки.
Полем, шляхом, снова полем,
Перепадочком косым,
И рождается на воле:
«Русь моя сильна не горем —
Духом, борющимся с ним!»
Стихотворение с цитатой
Волнуюсь, как ветром колеблемый куст, -
По силам ли мне крест поэта?
Не слишком ли часто об этом пекусь?
И стоит ли печься об этом?
Не взять ли мне крест семьянина-отца? —
«Отряд не заметит потери бойца».
Призрак оптимизма
Несостоявщийся разговор с сыном о сталинизме
Как объяснить смогу ребёнку,
Что всех под общую гребёнку
Гребли, а гниды оставались
И вширь при этом раздавались,
Посты, портфели получали
И боевые ордена,
Войны не видя ни хрена,
О единении кричали,
Раздора сея семена,
Людей в упор не замечали...
Как и в любые времена.
Спасёт ли нас небесный витязь
Спасёт ли нас небесный витязь
Или взликует вороньё?
Наденьте чистое бельё
И, на колени встав, молитесь!
Сбежали крысы все из трюма
К заокеанским берегам.
А мы спокойно и угрюмо
Глядим в глаза своим врагам.
Поэт на кладбище
— Зачем, где тропки узкие,
Надгробья и кресты?
— Вставайте, люди русские! —
Кричишь, безумец, ты.
В ответ здесь лишь молчание
Смешалось с гулом пчёл.
— Сюда я от отчаянья
Из города пришёл.
Народ
Задавлен бедностью народ,
Но нищетою он возвышен.
Невидим глазом и неслышим,
Идёт в сердцах переворот.
Когда он завершится,
Не знаю, что случится.
Призрак оптимизма
Поэт
Я ничего не понимаю,
Я ни о чём не хлопочу,
Лишь только руки простираю
Навстречу звёздному лучу
И жду, когда ж я улечу?
Мне ж говорят: «Повремени».
И держат за спиной ремни...
Тесен мир. Уже не странно...
Тесен мир. Уже не странно,
Вынув руку из кармана,
Ощутить чужую в нём, —
Что поделать, так живём.
Мать
Он в пороках неуёмен,
Невоздержан на слова,
Но душой ещё не тёмен,
Потому что мать жива.
Есть ещё кому молиться
За него сквозь дымку слёз.
Долго ль это будет длиться?
То уже другой вопрос.
Скрип
«Как живёшь?» — «Да скриплю»,
На вопрос чей-нибудь кто-нибудь
И ответив, он даже не чает,
Что проник в сокровенную суть.
В погибающей нашей Отчизне,
Где живущим свет белый не мил,
Засыхает само древо жизни
И протяжно скрипит на весь мир
Испытанья даются на благо,
Нет блаженнее русской души.
И не Китежа призрак — ГУЛАГа
Видел я проплывавшим в ночи.
И когда он проплыл, села влага
Цвета красного на камыши...
Бог страданья дарует на благо,
Нет блаженнее русской души.
Дядя Миша пьёт по-чёрному...
Дядя Миша пьёт по-чёрному,
Утопил он всё в вине,
И поэту утончённому
Он не нужен.
Нужен мне.
Жизнь его так исковеркала,
А ведь парень был на «ять».
На него гляжу, как в зеркало
На себя лет через пять...
Дядя Миша пьёт по-чёрному,
Потому что жизнь черна,
А поэту утончённому
Светлой кажется она.
отвечает
Прав поэт иль дядя Миша —
Это знают только свыше.
Целуют родители нас
Целуют родители нас.
В неловкости мы каменеем.
И с детства, который уж раз,
добром отвечать не умеем.
Сначала нас учат ходить,
целуя царапины, шишки,
спеша на тесемке пришить
две варежки
к нашим пальтишкам.
И вот мы идем в первый класс,
и вот мы уходим в солдаты...
Целуют родители нас,
всю жизнь провожая куда-то.
И в тех откровеньях простых
что-либо поймем мы едва ли.
И тут же целуем чужих,
которых мы в жизни избрали.
Сквозь все поцелуи судьбы
придем мы в одно воскресенье
и наши побитые лбы
подставим под жар всепрощенья.
Жизнь — цепь поцелуев. И нас
пусть совесть сверлит неустанно,
пока эти дни не настали,
пока не настал этот час,—
когда в безутешной росе
холодные лбы обрыдавши,
за их поцелуи, за все,—
единственный наш.
Опоздавший.
Логическое утешение
Хоть не был я в Париже вашем,
Спокоен я как баклажан,
А кто на хуторе был нашем...
из парижан?
Беспризорник
Его отвергли люди,
А бес его призрел.
Теперь он мстить вам будет,
А он любить хотел.
Теперь напрасны "ахи".
Темна его душа.
Теперь ходить вам в страхе
И в спину ждать ножа.
У нас все меньше мужиков
У нас все меньше мужиков
Куда ни плюнешь - брокер, дилер.
Если Прогресса путь таков,
Он мне изрядно опостылел.
И мысль свивается в кольцо,
Она найти не в силах брода...
Какое злобное лицо
У прежде доброго народа!
На рыбалку собрался пойти...
На рыбалку собрался пойти -
Чужаки взяли речку в аренду.
Так и рвется из русской груди
Благодарность моя президенту.
Привет, мои родные степи.
Привет, мои родные степи.
Я уходил от вас, родных.
Хотел я сбить с народа цепи,
Но сам он держится за них.
Он за сто лет так был напуган,
Что стал послушен, как овца.
Ослаб он телом, пал он духом
И терпеливо ждет конца.
И клонит шею он под игом,
Зовет барыгу "господин"
Но я родился в поле Диком,
В котором воин и один
Что ты знаешь , стервец, про атаки? Ты я вижу, лишь выпить не слаб...
"Что ты знаешь , стервец, про атаки?
Ты я вижу, лишь выпить не слаб.
Мы бросались с гранатой на танки,
Вы бросаетесь только на баб.
А что знаешь ты про артналеты?
А прикладом фашиста убьешь?
Что ты знаешь? И, собственно кто ты,
Что на равных со мною тут пьешь?..."
Молча пил водку сумрачный парень,
Прятал взгляд, что был хмур и тяжел.
Из-за столика встал и на паре
Заскрипевших протезов ушел.
"Россия снова возрождается!" - я слышу на день по сто раз, но почему ж не вырождается орда мошенников как класс?
"Россия снова возрождается!" -
Я слышу на день по сто раз,
Но почему ж не вырождается
Орда мошенников как класс?
Я на такое возрождение
Свое имею возражение:
"Не вновь ли за нос водят нас?"
Признание
Я жертва дьявольской эпохи,
И рай не светит мне, увы.
Ноя пишу. Пишу о Боге
В надежде, что спасётесь вы.
Признанье это иль призванье?
Но да продлятся ваши дни!
А человеческое знанье
Незнанью полному сродни.
И потому я не трясусь:
Быть может, с вами и спасусь.
Ретро
Крестьяне полюшко пахали,
А кто-то пил коньяк в «Астории»,
Но нас тогда уже толкали
Ещё не в ад, но из Истории
Как нынче прошлое поблекло!
Теперь нас тащат прямо в пекло
Видение
Облака плыли низки и серы,
И мне было увидеть дано
То, как бесы зерно и плевелы
Просевали, сжигая зерно.
Я смотрел и стоял, но нестойко,
Когда бес мне один подмигнул:
«Перестройка идёт, перестройка»,
И в костре кочергой шевельнул.
И постиг я наитьем поэта
Тем, что дару пророка родня:
«Перестройка закончится эта
С наступлением Судного дня
Сила молитвы
Я у иконы Иисуса
Молясь, смахнул слезинку с уса
И беса стёр с лица земли –
Осталась вмятина в пыли.
Пусть бесам имя легион –
На одного стал меньше он.
Ходил по храму юный служка
Прямой и тонкий, как свеча.
А за моей спиной старушка
Молясь, рыдала…в три ручья!!!
Полнолуние
Сегодня полная луна,
А жизнь, увы, пустая.
Во всяком случае, моя,
Хотя не без креста я.
Никто не станет возражать,
Что я при русском деле:
Стараюсь душу удержать
В ей надоевшем теле.
Я птица ночного простора, за плачи глухие мои, быть может, во времени скором меня заклюют соловьи.
Я птица ночного простора,
За плачи глухие мои,
Быть может, во времени скором
Меня заклюют соловьи.
Они станут вашим кумиром,
Я ж буду забыт, словно тать,
Но плачи глухие над миром
Всё будут летать и летать.
Вы их не поймаете в сети
Веселого сна своего.
Как вам не хотелось бы, с этим
Поделать нельзя ничего.
СТРАШНЫЙ ВОПРОС
Господь, вопрос мой разреши,
Он вызывает опасенье:
Что, если Родины спасенье
В спасенье собственной души?
А я грешу, хоть в том и каюсь,
Но при раскладе при таком,
Не я ли, Господи, являюсь
Отчизны собственной врагом?!
Христос мне снился только раз, и сон тот был так чудно дивен, что с той поры и по сей час любой другой почти противен.
Христос мне снился только раз,
И сон тот был так чудно дивен,
Что с той поры и по сей час
Любой другой почти противен.
Мне сна того не передать
Земным путём стихосложенья.
Была то Божья благодать.
Хочу дождаться повторенья.
Звон колокольный пахнет медью...
Звон колокольный пахнет медью
В прохладном воздухе сыром.
Не всё кончается со смертью –
Я это чувствую нутром.
От этой мысли замираю,
Знаменье крестное кладу…
Кто больше всех достоин рая?
Кто на земле жил, как в аду?
Коль так, то в путь в небесный рай не узкий,
И, преимущественно, русский.
Ты любишь деньги, блуд и глум, И поклоняешься химере.
Ты любишь деньги, блуд и глум,
И поклоняешься химере.
О, человече, где твой ум?
Не говоря уже о Вере.
Вот книга Нового Завета:
Верни себе и то, и это…
Когда детям, что было отдам, Ветер вечности в уши засвищет, По святым я отправлюсь местам- По заброшенным сельским кладбищам.
Когда детям, что было отдам,
Ветер вечности в уши засвищет,
По святым я отправлюсь местам-
По заброшенным сельским кладбищам.
Там, где корни берёз проросли
Сквозь глазницы и клетки грудные
Тех, кто воз государства везли.
Я один помяну вас, родные…
Храм на небе
Облака на небосводе,
Что за чудо этот храм!
Гимн единственной свободе,
Душам страждущим бальзам.
До прекрасного охотник,
Сам прекрасен и силён,
Этот храм построил Плотник
Всех народов и времён.
Мне надо жизнь переиначить, Причём, я знаю даже как: Стать маяком, то есть маячить – На сотню миль пронзая мрак.
Мне надо жизнь переиначить,
Причём, я знаю даже как:
Стать маяком, то есть маячить –
На сотню миль пронзая мрак.
Но стих мой глух и несуразен,
И так грешна душа моя,
Что только место фонаря
Мне предлагают. Я согласен.
К гербу России
Я при людях не плачу, не баба.
Но, двухглавый, не слишком ли слабо
Держишь в лапах остатки страны?
Чуешь пристальный взгляд сатаны?
Ты вонзи свои когти поглубже,
Позабудь вековую усталость.
Если хватку ослабишь, то тут же
Вырвут даже и то, что осталось.
Видение у могилы неизвестного солдата
В полночь он из-под плит выползает,
В мокрой глине его сапоги.
А в глазницах не видно ни зги.
Но где враг затаился, он знает:
Знает жизни и смерти он цену,
Всё ему рассказали в раю…
Потому за Кремлёвскую стену
Он бросает гранату свою.
О смысле жизни
Кружил февраль по косогорам,
Поземка пряталась в стерне,
Когда одним сплошным укором
Вся жизнь моя предстала мне.
Кого я спас? Кого приветил?
Кому был дорог мой ночлег?
Ответа не было. Лишь ветер
Бросал в лицо колючий снег.